Previous Home Next


1



Эти дни потом Корнилов вспоминал очень часто. Все самое непоправимое, мутное, страшное, стыдное в его жизни началось именно отсюда.

Была суббота, он отпустил рабочих раньше времени, сбежал с косогора, окунулся несколько раз в ледяную воду Алмаатинки, фыркая и сопя, растерся докрасна мохнатым полотенцем, потом в одних трусах вбежал в гору и веселый, свежий залетел в палатку, оделся, поставил чайник, сел и раскрыл очередной номер "Интернациональной литературы". В повести, которую он читал, жили обыкновенные, похожие на всех и очень не похожие ни на кого люди, произносились обыкновенные слова, совершались обыденные поступки - но все это каждодневное и будничное звучало тут совершенно необычно, и Корнилов никак не мог ухватить, в чем же тут дело.

Так, сидя перед плиткой, он прочел одну страницу, другую и задумался. И вдруг его ровно что-то толкнуло. Он вскинул голову и увидел Дашу. Она стояла и глядела на него, платок у нее сбился набок.

- Вас дядя Петя зовет, - сказала она.

- А что такое? - спросил он вскакивая (уже много времени спустя он понял, что в те дни в нем попросту жило предчувствие беды, и, увидев Дашу, он сразу понял: вот беда и пришла).

- Не знаю, ему из города позвонили, - ответила Даша. - Он вернулся из конторы и сказал: "Беги". А вас все время не было.

Корнилов простоял еще с секунду, соображая, как и что, потом осторожно положил книгу на раскладушку, выключил плитку и сказал: "Ну, пошли".

Но всю дорогу не шел, а бежал. Однако как вошел к Потапову, так сразу и успокоился. Все здесь было как всегда. Горела лампа-"молния". На полинявшей клеенке возле орденоносного самовара стояли бутылки и стопки. Рядом с повеселевшим хозяином сидели двое - лесник с лешачьей бородой и завязанным горлом (угостили из кустов утиной дробью) и бравый, весь в кудельках, усач бригадир со строительства. Все они уже выпили и глядели орлами. "Так-таки-так" - чеканили дряхлые жестяные часики с огненным видом Бородина, "так-таки-так" - и этот стрекот успокаивал больше всего.

- А вот и наша ученая часть подошла, - сказал хозяин с таким видом, как будто только ученой части этой компании и не хватало, - садись, садись, ученый, сейчас мы тебя тоже наделим. - Он поднял бутылку, поглядел на просвет и слегка поболтал ею. - Молодая хозяйка, - крикнул он весело, - что ж ты плохо потчуешь своих любимых-то? Видишь, на донышке только и осталось! Она ведь за эти черепки душу отдает, - обернулся он к гостям, - теперь нам и театров не надо: черепки посвыше. Так, Дашутка, а?

Гости что-то весело загудели, а на столе появились графин и стопки.

- Вот это уж по-нашему, - согласился Потапов. - Видишь? Тебе в графине. - Он налил стопку всклянь и бережно, двумя бурыми заскорузлыми пальцами, поднял и поднес ее Корнилову. - Попробуй-ка, Владимир Михайлович, - сказал он почтительно, - она у меня особая, на лимонной корочке. Дух чуешь? Пей на здоровьице. Целебная!

Говорил Потапов дружески, смотрел на Корнилова с легкой доброй усмешечкой, а все-таки что-то непонятное все вздрагивало и вздрагивало в его голосе, и Корнилов сказал, что пить ему не хочется: только что поел.

- Ну, как же ты отказываешься от моего доброго? - спокойно удивился хозяин. - Нет, так у нас не полагается. Пожалуйста, уж не обижай. - Корнилов посмотрел на него и выпил. - Ну вот и на здоровьице, - похвалил Потапов. - А теперь закуси. Эх и селедочка! В роте тает! С лучком! Как в "Метрополе"! Есть такой ресторан у вас в Москве? Есть, я знаю! Нас в осьмнадцатом как пригнали с фронта, в нем пшенкой и селедкой кормили. Как жрали-то! Видишь, когда еще о метро заговорили.

- Вы меня звали? - спросил Корнилов.

- Звал, звал, - добродушно ответил Потапов. - Вон Дарью спосылал. Не знаю только, где она столько пропадала. Перво дело - ну-ка выпей еще с селедочкой! Вот так, молодец! Перво дело - поднести хотел, а второе - требуешься ты мне, друг милый, на пару слов. Ты что? Один, без начальства? Они в Алма-Атах?

- Да, а что?

- Да вот находку без них сделали. Меч Ильи Муравца нашли. Дожж шел, размыл бугор, он и вылез из глины. Расскажи-ка, - кивнул он леснику.

Лешачья борода дотронулась до горла и просипела:

- Очень замечательный меч. Клинок погнулся маленько, а рукоятка вся цела: пальмы!

- Он при вас? - спросил Корнилов.

- Не. Объездчик увез. Завтра к обеду обещал завезти. У него сын в пединституте на историка учится. Он вот, я вам скажу, какой!.. - Он повернулся было к Корнилову, но тут Потапов махнул на него рукой.

- Ну что ты тут будешь разобъяснять, - сказал он досадливо, - вот возвратится его хозяин, тогда и будет разговор. - Он вынул из кармана старинные часы с вензелем, открыл, посмотрел и сказал: - Ну, товарищи дорогие, давайте еще по одной... и... а ты посиди-ка, - тихо приказал он Корнилову.

Все быстро выпили и вышли в сени. Там они еще поговорили о чем-то своем, закурили, крепко руганули кого-то, и вдруг ржанула лошадь, хлопнули ворота - это ускакал лесник. Потапов еще постоял немного на дворе, потом вернулся в комнату, прямо прошел к столу, сел и взглянул на Корнилова.

- Так вот, - сказал он, - арестовали Георгия Николаевича.

- Что-о? - вскочил Корнилов и вдруг понял, что вот именно этого он и ждал.

- Тише, не ори! Сядь! Да, арестовали. Зачем-то он на Или очутился, то ли бежать хотел, то ли что. Там его и забрали. Квартиру уж без него опечатывали. Целый баул бумаг увезли. Вот. - Сказал и замолк.

"Зачем он мне это говорит? Провоцирует? Угрожает? Пугает? Предупреждает?" - все это одновременно пронеслось в голове Корнилова.

- А откуда вы это?.. - спросил он.

Потапов неприятно поморщился.

- Значит, знаю, раз говорю, - ответил он неохотно. - Позвонила одна. Их вместе на Или забрали. Ее-то в городе ссадили, а его в тюрьму провезли. Вот такие дела.

"Угрожает? Провоцирует?" Но, взглянув на печальное и какое-то потухшее лицо Потапова, Корнилов понял: нет, не провоцирует и не угрожает, а просто растерян, боится и не знает, что делать.

- Господи Боже мой! - сказал он подавленно. - Вот еще беда.

И тут вдруг прежний злой, колючий огонек блеснул в глазах Потапова. Он даже усмехнулся.

- Вот, - сказал он с каким-то болезненным удовлетворением. - Вот ты и замолился. И все мы так начинаем молиться, когда нам узел к ж... подступит. До этого нам, конечно, ни Бог, ни царь и ни герой - никто не нужен. Все своею собственной рукой! А Бог, оказывается, маленько нас поумнее. Да, побашковитее нас! Как саданет нам камешком по лбу, так мы и лапти кверху! - Он помолчал и вздохнул. - Так вот, загремел наш хранитель, загремел, только мы его и видели! Теперь жди, тебя скоро вызовут.

- Зачем?

- Как это зачем? - удивился Потапов. - Для допроса! Начнут спрашивать, что, как, за что агитировал. - Он посмотрел на Корнилова и вдруг подозрительно спросил: - Да ты что? Верно, ничего не знаешь? Тебя никуда не вызывали, а? Стой! Вот ты одное в город ездил, сказал, что в музее сидел, а Зыбин приезжал и говорит: "Не знаю, чтоб он в музее сидел, наверно, по бабам, черт, блукал, не видел я его там!"

- Да неужели вы верно думаете, что я что-то знал и не рассказал бы Георгию Николаевичу? - удивился и возмутился Корнилов.

- Ну, положим, если бы ты сказал, то знаешь где сейчас очутился бы? - строго оборвал его Потапов. - Как это ты рассказал бы? По какому такому полному праву ты рассказал бы? А подписка? А храни государственную тайну? А десять лет за разглашение? Это ты брось - рассказал бы! - Он еще посидел и решил: - Ну, раз не вызывали, значит, жди, вызовут.

- Да, - невесело кивнул головой Корнилов, - теперь-то уж точно вызовут. Слушай, Иван Семенович, налей-ка мне еще.

- На! Только закусывай. Вот сало, режь. А если вызовут, не пугайся. Пугаться тут нечего. Это не какая-нибудь там фашистская гестапо, а наши советские органы! Ленинская чека! Говори правду, и ничего тебе не будет, понимаешь: правду! Правду, и все! - И он настойчиво и еще несколько раз повторил это слово.

- Понимаю, - вздохнул Корнилов. - Всю правду, только правду, ничего, кроме правды, не отходя ни на шаг от правды. Ничего, кроме правды, они от меня и не вышибут сейчас, Иван Семенович. Как бы они там ни орали, и ни стучали, и ни сучили кулаками.

- Ты это что? - несколько ошалел Потапов. - Ты того... Нет, ты чего не требуется, того не буровь! Как же это так - орать и стучать? Никто там на тебя орать не может. Это же наши советские органы. Ну, конечно, если скривишь правду...

- Нет, кривить я больше не согласен! - усмехнулся Корнилов. - Хватит. Покривил раз!

- Это когда же? - испугался Потапов.

- Не пугайся: давно. То есть не так уж давно, но до Алма-Аты еще. Теперь все.

Он сидел перед Потаповым тихий и решительный. Он действительно не боялся. Просто нечем его уже было запугать.

- Ты знаешь, сколько я тогда наплел на себя? - усмехнулся он. - Страшно вспомнить даже! Да все, что он мне подсунул, то я и подмахнул. Говорит: "Вот что" на тебя товарищи показывают: слушай, зачитаю". И зачел, прохвост! Все нераскрытые паскудства, что накопились за лето в нашем районе, он все их на меня списал. Где какой пьяный ни начудил, все это я сделал. И все не просто, а с целью агитации. И флаг я сдернул, и рога какому-то там пририсовал, и витрину ударников разбил, все я, я, я! А он сочувствует: "Ну, теперь видишь, что на тебя твои лучшие дружки показали. Ведь они с головой зарыли тебя, гады. Так слушай моего доброго совета, дурья твоя голова: разоружайся! Вставай на колени, пока не поздно, и кайся. Пиши: Виноват во всем, но все осознал и клянусь, что больше этого не повторится. Тогда еще свободу увидишь. Советская власть не таких прощала. А нет - так нет, от девяти грамм свинца республика не обеднеет. Если враг не сдается, то его уничтожают, знаешь, чьи это слова?" Вот больше от этих слов я и подписал все.

- И ты ничего этого?.. - спросил недоуменно Потапов.

- Господи! Да я близко в тех местах не был. Меня летом вообще в Москве не было.

- Но как же так ты все-таки поверил? Дружков своих ты знал...

- А как же я мог не поверить? - засмеялся Корнилов. - Никак я не мог не поверить. Ведь он же следователь, а я арестант, преступник. Так как же следователь может врать арестанту? Это арестант врет следователю, а тот его ловит, уличает, к стенке прижимает. Вот как я думал. А если все станет кверх ногами, тогда что будет? Тогда и от государства-то ничего не останется! И как следователь может так бандитствовать у всех на глазах днем, при прокуроре, при машинистках, при товарищах? Они же заходят, уходят, все видят, все слышат. Нет, нет, никак это мне в голову прийти не могло. Я так и думал действительно: меня оклеветали, и я пропал. Вот единственный добрый человек - следователь. Надо его слушать. А что он на меня кричит, это же понятно: и он мне тоже не верит, слишком уж все против меня. - Он вздохнул. - Беда моя в том, Иван Семенович, что у меня отец был юристом и после него осталось два шкафа книг о праве, а я их, дурак, все перечитал. Но ничего! На этого прохвоста я не в обиде! Научил он меня на всю жизнь. Спасибо ему.

- Да, - сказал Потапов задумчиво. - Да! Научил! А вот это: "Если враг не сдается..." Это Максим Горький сказал?

- Горький!

- Острые слова! Когда Агафья, жена Петра, ходила к следователю, он их первым делом высказал. И в школе Дашутку тоже на комсомольском собрании этими словами уличали. Да, да. Горький! Ну, значит, знал, что говорит, а?

- Знал, конечно.

- Да! Да! Знал! - Потапов еще посидел, подумал и вдруг быстро встал.

- Постой, там ровно кто ходит. - И вышел на улицу. - Это ты тут? - услышал Корнилов его голос. - Ты что тут? А вот я тебе дам курятник! Я дам тебе несушек, посмотрю! А ну, спать!

Он еще походил, запер ворота, потоптался в сенях, вернулся и неторопливо, солидно сел к столу. Вынул трубку, выбил о ладонь, набил и закурил.

- Так выходит, что ты и сам запутался, и следователя своего запутал, - сказал он строго и твердо, тоном человека, которому наконец-то открылась истина. - За это, конечно, тебя следовало наказать по всей строгости, ты свое и получил, но сейчас у нас не враг народа Ягода, а сталинский нарком Николай Иванович Ежов, он безвинного в обиду никогда не даст. Так что ты это брось!

- Да я уж бросил, - вздохнул Корнилов и встал. - Ну, я пошел, Иван Семенович. Мне завтра рано вставать. Спасибо за угощение.

Потапов неуверенно посмотрел на него.

- Постой-ка, - сказал он хмуро. - Ну-ка сядь, сядь. Вот Дашка к вам бегала, а у вас там кого-кого только не перебывало. Ты язык широко распустил, а у нее и вовсе ветер в голове. Недаром ее на комсомоле прорабатывали. Вот дядю Петю поминает, а что мы про него знали? Приехали и взяли, а за что про что - кто ж нам объяснит, правда?

- Правда, святая правда, Иван Семенович, - подтвердил Корнилов. - Нет, Даша ничего у нас никогда не говорила. Это и я скажу, и все подтвердят. Ну, пока.

И уже за воротами Потапов догнал его снова.

- Тебя директор твой будет спрашивать, - сказал он, подходя, - так ты вот что, ты до времени до поры эти наши тары-бары сегодняшние...

- Ясно, - ответил Корнилов, - понял.

- Да и вообще ты сейчас поосторожнее насчет языка...

- И это тоже понял, раз мы с тобой об этом чуть не час проговорили, то, значит, уже оба кандидаты - вон туда! Если только, конечно, - он усмехнулся, - один из нас, кто пошустрее, не догадается сбежать до шоссе и остановить попутку в город.

- Все шуткуешь? - невесело усмехнулся Потапов и вздохнул.

- Шуткую, Иван Семенович. Шуткую, дорогой. Незачем уже и бежать. Поздно!

Previous Home Next